С произведениями других женщин-драматургов душа мирится гораздо тяжелее. Я не только о Диане Балыко. Есть еще Светлана Бартохова, пьеса которой идет в том же Театре белорусской драматургии. Спектакль называется "Незваный гость" и рассказывает о том, как мужчина пошел к любовнице. Тут, естественно, вернулся муж, и бедолаге ничего не оставалось, как перейти, вернее, перелезть на соседний балкон. А там — дама в маске. Понятное дело — тоже ждет любовника. И перерастает эта встреча в настоящую корриду между белорусским мужским и белорусским женским полом. Почему именно белорусским? Потому что, например, в Австрии многие знают господина Штрауса, который в 1874 году написал оперетту "Летучая мышь" с поразительно схожим сюжетом. Что ж теперь, про то же самое не писать, если с того времени многое изменилось? Отнюдь! Я сам знаю, что сюжетов всего тридцать шесть, и что адюльтер — один из них, но те, кто видел этот спектакль, не могли не заметить, что в отличие от непревзойденной оперетты Иоганна Штрауса, взаимные претензии мужчины и женщины в спектакле "Незваный гость" выглядят достаточно пошло.

"Белый ангел с черными крыльями" Дианы Балыко — штука иного рода. В стране, где СПИДа в искусстве нет, вдруг на сцене объявляется героиня, заболевшая именно этой болезнью. Остальное — ее жизненные мучения в отведенное до смерти время. Мол, и жила не так, и любила

17 января, среда / 19:00
Белый ангел с черными крыльями
Республиканский театр белорусской драматургии
Кропоткина ул., 44

не того. И хомяка со злости задавили. Правда не настоящего и не на сцене. Окружение Нины Вич — именно так по злой иронии судьбы зовут героиню — отвратительно: отчим — подонок, мать — приспособленка, жених – алкоголик, бабушке бес саданул в ребро на старости лет и она — вот только посмотрит гороскоп на сегодня — так и внучку переплюнет по части распутства. Только сводная сестра искренне переживает за умирающую родственницу по материнской линии.

Оркестровка характеров неплоха. Жаль, что главная героиня, которая должна либо бороться со смертью и победить, либо напоследок "восстать, вооружиться, умереть", разнести осиное гнездо обмана, на протяжении всей пьесы остается бездейственной, статичной. В тусклом свете софитов витает идея автора: "Бедные и больные мы никому не нужны". По части новизны и оригинальности — что-то вроде "Мужчины! Будьте мужчинами" из спектакля Бартоховой.

Декорации "Белого ангела..." — это мишень, в центре которой находится главная героиня, словно взывая к зрителям — посмотрите на меня, я умираю! За полтора часа к этой мишени привыкаешь, как друзья Маяковского к планам поэта на суицид. Поэтическое же я Дианы Балыко и вынесло приговор её спектаклю — не жить драматургии основанной на самобичевании и самопоедании! Драматургия — это, прежде всего, действие, столкновение двух интересов, за которым любопытно наблюдать, а стенания хороши у Есенина — "До свиданья, друг мой, до свиданья!" — а не сцене.

Чем же заканчивается история Нины Вич? Достаточно предсказуемо — в соответствии с традициями современного белорусского искусства, в котором, как известно, нет место патологиям.

— Андрей Карелин

Но что ни говори, качество спектаклей этого театра разительно отличается от того, что предлагает остальная театральная братия. Нет в Купаловском ни повального увлечения водевилями, как в Русском, ни любительщины, поселившейся в соседнем Театре юного зрителя. Малая сцена — отдельная история. И спектакли в здесь смотреть уютнее — в большом зале, сидя где-нибудь на втором этаже балкона, рискуешь просто ничего не увидеть. Когда-то на малой сцене шли "Кровавая Мери" — единственный в истории театра достойный спектакль в стиле "абсурд" по пьесе белорусского автора Дмитрия Бойко, сказка нашего времени "Брат мой, Симон" и много других замечательных спектаклей.

21 января на этой площадке состоится премьера трагикомедии "Апельсиновое вино". Автор пьесы — драматург Алехандро Касон, которого зритель должен помнить по фильму "Семь криков в океане", снятому Владимиром Басовым по пьесе знаменитого испанца в 1986 году.

"Деревья умирают стоя" — так называется в оригинале пьеса, по которой режиссер Сергей Куликовский поставил "Апельсиновое вино". Давайте разберемся, какой главный вопрос задает себе нормальный режиссер моложе шестидесяти пяти, который принимается за постановку спектакля. Вопрос актуальности? Правильно!

21 января, воскресенье / 19:00
Апельсиновое вино
Национальный академический драматический театр имени Я.Купалы
Энгельса ул., 7

В любой режиссерской разработке, которую пишут студенты на еще третьем курсе, есть ответ на очень полезный вопрос "обоснование выбора", где объясняется, зачем и кому нужна их пьеса… Как жаль, что сегодня семидесятилетние старцы, возглавляющие театры, не пишут режиссерских разработок!

Ведь самый главный вопрос в любом спектакле — для кого? Кому будет нужна постановка, какое значение она будет иметь? Что, в конце концов, кроме хохота на спектаклях по пьесам Рэя Куни, могут вызвать белорусские актеры?! На это малоизвестный режиссер Куликовский дает очень точный ответ — сопереживание!

О чем же пьеса "Деревья умирают стоя"? Представим себе, что существует некое секретное агентство, которое занимается одной из самых запрещенных на свете вещей — благотворительностью! Допустим, наутро преступник должен быть казнен, а поздней ночью под окна судьи, которому утверждать приговор, приходит человек, имитирующий пение соловья. И думается судье, что жизнь прекрасна, и что кощунственно отнимать ее даже у самого последнего негодяя, и что… В общем не утвердил он приговор.
Или стоит возле тюрьмы стражник, изо дня в день видящий девушку, которая проходит мимо тюрьмы, улыбаясь ему словно ангел… Станет он хоть немного добрей к заключенным? Спорный вопрос. Это смотря в какой стране тюрьма.

Мелодраматично? Дальше — больше. В эту контору обращается пожилой господин Бальбоа. Он рассказывает грустную историю о его погибших детях, у которых был сын, его внук, ставший без родительской опеки на преступный путь. Но, застав внука за кражей драгоценностей в родном доме двадцать лет назад, Бальбоа был вынужден прогнать маленького паразита, что стало причиной безутешного горя Бабушки. Внук бежал в Канаду. Старая женщина начала тосковать без него, и эта тоска чуть не свела ее в могилу. Но Бальбоа выдумал новую судьбу маленького воришки и стал писать своей жене от его имени письма. Мол, все в порядке, выучился на архитектора, женился на прекрасной девушке. Безусловно, обман длился бы и дальше, вплоть до смерти старушки. Но приходит телеграмма из Канады: "Встречайте. Еду домой". Шлет её не обманщик-дед, а реальный внучок, который к тому времени стал отнюдь не архитектором, а особо опасным рецидивистом.

— К счастью, пароход на котором он плыл, утонул, — сообщает безутешный дедушка Бальбоа. — Но как теперь жить бабушке? Ведь она ничего не знает...

Скажите, вы еще не видите перед глазами этого грустного дедушку, похожего на артиста Игоря Квашу, из популярной телепередачи "Жди меня"? Я уже вижу. А грустнее глаз Августа Милованова в Купаловском театре и не сыскать.

Так что же с актуальностью пьесы? Как и "Жди меня", "Апельсиновое вино" — это шоу, поставленное профессиональными режиссерами с превосходными актерами, спектакль, где не чувствуешь разницы между жизнью и выдуманной реальностью театра, между зрителем и актером. Только Алехандро Касон был великий мастер по части неожиданных финалов. Так в "Семи криках в океане" главный герой проснулся в момент взрыва корабля. Что в финале "Апельсинового вина" — смотрите сами!

Помимо Августа Милованова в спектакле заняты Галина Толкачева, работавшая с Сергеем Куликовским в спектакле "Три высокие женщины", Галина Орлова, Алла Ельяшевич, а также молодые артисты Светлана Аникей, Светлана Кожемякина, Николай Прилуцкий, Сергей Чуб.

— Андрей Карелин

Итак! В советские времена мудрые чиновники от СССР принципиально не подписывались ни под какими соглашениями об авторских правах. Были проигнорированы все виды и формы конвенций, по которым "вчера-сегодня-завтра" существовал и существует весь цивилизованный мир. Советский режиссер — один из тех пресловутых деятелей культуры и искусства, которые принципиально брезговали иностранными языками, и в редких загранкомандировках с упоением умывали лица свои в биде, принимая их за умывальники — брал любые пьесы, которые были угодны его сердцу и ставил их, изощряясь при этом в силу своей буйной фантазии.

Был неписанный закон — то, что опубликовано на страницах советских изданий или периодики может быть смело преобразовано на сцене в очередной шедевр советского театра. Никто не знал, что в начале 80-х годов прошлого века родится Курейчик, поэтому жили, как хотели...

16 января, вторник / 19:00
Опера нищих
Национальный академический драматический театр имени М.Горького
Володарского ул., 5

В 1976 году тогда еще молодой Борис Луценко, только что получивший в свое распоряжение театр, положил начало Золотому веку Русского драматического театра Беларуси. Его задачей было превзойти своих великих предшественников (Д. Орлова, В. Редлих, В. Маланкина), что он, как смог, и сделал, поставив ряд спектаклей-шедевров. В их числе была и "Трехгрошовая опера" Бертольта Брехта, немецкого драматурга, почившего, отметим этот факт, в 1956 году. Спектакль произвел не просто сенсацию… Это был настоящий фурор, триумф Бориса Луценко и, по правде говоря, легче перечислить те театральные фестивали, на которых эта постановка не получила наград. Шло время, спектакль занял свою заслуженную нишу в мемориале шедевров белорусского театра.

Тем временем, дела самого Бориса Луценко шли с переменным успехом: изгнанный из театра, он обходил стороной здание на улице Володарского, — настолько болезненны были воспоминания о былых успехах, перечеркнутых безжалостной рукой партийных бюрократов. Но… Времена изменились, и в 1991 году Луценко занял место в кресле главного режиссера театра.

К тому времени светловолосому мальчику Андрею Курейчику было уже целых одиннадцать лет и он уже умел хорошо читать (правда не по-немецки) и писать (правда не юридическими терминами и не обладателям прав на пьесы западных авторов).

Вернувшись на утерянное когда-то место, Луценко времени не терял: спектакли ставились одни за другим и, конечно же, как в любом нормальном театре они делились на "Премьеры сезона" (спектакли самого Царя-Бориса) и "Спектакли текущего репертуара" (спектакли очередных или приглашенных режиссеров). Впрочем, по старой памяти, ставили, что хотели. А молодая Республика Беларусь шла по цивилизованному пути и, пренебрегая заповедями советских чиновников, подписывала различные международные конвенции. Исключением не стала и Бернская конвенция об охране авторских и смежных прав, на основе которой в молодой Беларуси был разработан Закон "Об авторских и смежных правах".

Студент юрфака БГУ Андрей Курейчик этот закон хорошо изучил…

Внезапно, в 2004 году Борису Ивановичу пришла идея, если не повторить успех тридцатилетней давности, то хотя бы хорошо пошуметь возвращением на сцену легендарного спектакля. Надо сказать, что шуметь давно было пора, так как театр переживал далеко не самые лучшие времена и сами артисты, работающие в нем, иначе как "фата моргана" родные стены не называли… Премьера грянула. Многим очень даже понравилось. Многие были рады видеть на сцене постаревших на тридцать лет артистов (а их в спектакле было двое — Александр Ткаченок, сыгравший роль Пичема, и Валерий Бондаренко, бывший Мекки, ставший в новой версии Пантерой Брауном). Но те, кто видел обе версии спектакля, говорили, что новая "Опера нищих" (а именно так стал называться спектакль) ни в какое сравнение со старой не идет.

А потом спектаклю и вовсе пришел Курейчик.

Точнее, дело было так. После неудавшейся попытки создать Гильдию белорусских драматургов и сценаристов, Курейчик решил подсобить белорусским драматургам, пьесы которых никак не хотели (и не хотят) ставить белорусские режиссеры. Он обратил свой зоркий взгляд на афиши театров, где красовались имена Брехта, Томпсона, Бергмана, и поинтересовался с позиции юриста — есть ли у постановщиков разрешение на создание спектакля от авторов пьес, чье наследие охраняется даже согласно белорусским законам не только на протяжении всей жизни, но и пятьдесят лет после смерти.

Белорусские режиссеры, в частности Луценко, очень удивились узнав, что у кого-то нужно спрашивать разрешение, если хочешь что-то взять. Еще больше они удивились, когда узнали, что права на постановку "Оперы" охраняются немецким издательством Зуркамп Ферлаг, в офис которого Курейчик не поленился съездить (!) и сообщить как обстоят дела с попранными правами покойного Брехта. Ведь на тот момент оставалось еще два года до истечения срока охраны его авторских прав, т.е. прошло лишь 48 лет со дня кончины.
Ну а когда до Русского театра дошла новость, что непонятным образом еще жив (!) автор идущей на сцене театра "Земляничной поляны" Ингмар Бергман… Я лично, будучи завлитом театра, покупал в аптеке валидол для руководства.
Нелегальная постановка — контрафакт — дело нешуточное. Западные деятели театра написали петицию в адрес министерства культуры Беларуси, где по секрету сообщили, что за такие вещи можно иметь с ними рандеву в суде. И конечно же, не Октябрьского района города Минска. Ясное дело, законопослушный театр попытался извиниться и получить лицензию от "Зуркамп Ферлаг" задним числом, на что миролюбивые немцы сказали "яволь" и ознакомили… с правилами постановки этого спектакля, согласно которым он должен был идти (по завещанию самого Брехта) в исполнении живого оркестра и при наличии оригинальной музыкальной партитуры композитора Курта Вайля. Стоит ли говорить о том, что экспериментатор от природы Борис Луценко перемешал в своей постановке тексты Брехта с текстами прародителя этого сюжета, английского драматурга Джона Гэя (пару финальных реплик в его инсценировке дописывал лично я), а завмуз театра, композитор Алексей Ереньков присовокупил к партитуре Курта Вайля пару своих сочинений...

В общем, спектакль пришлось закрыть. А в скором времени ушел из театра и я, был предан анафеме правдолюб Курейчик, который совсем не хотел напакостить Русскому театру, а лишь хотел, чтобы все белорусские режиссеры, сгорающие от восхищения собой в искусстве, больше внимания уделяли белорусским авторам, которые, порой, не могут надеяться даже на прочтение их пьес в театре. Кстати, в стране контрафактных спектаклей оказалось очень много. Многие пришлось убирать из репертуаров. Многие идут и сегодня — авторы махнули рукой.

Чем дело заканчивается? Возникновением уже третьей жизни "Оперы". Ведь еще в августе 2006 года пятидесятилетний срок со дня смерти бедолаги-Брехта. Значит, по закону с января 2007 года "Оперу нищих" можно играть… Но это по белорусским стандартам, а по российским и западным — срок охраны составляет 70 лет! И кто знает, не сработает ли в этом случае старая поговорка: "Закон, что дышло — как повернул, так и вышло".

В третьей версии спектакле, к сожалению, уже не будет неотразимого Валерия Бондаренко (Пантера Браун). Актер ушел из театра. Его место займет вчерашний выпускник Академии искусств — Иван Трус. И поскольку он моложе своего предшественника приблизительно на сорок лет, можно предположить, что это будет та еще "пантера"! Как и весь спектакль.

— Андрей Карелин

ТЮЗ напоминает молодого выпивоху, который, как известно, на одно доброе дело делает три дурных.

Итак — дело № 1, доброе

Спектакль по пьесе белорусского драматурга Сергея Ковалева "Поцелуй ночи". В череде шизофренизмов белорусского театрального мира, уготованных для деток, этот спектакль кажется настоящей находкой. Сюжеты Сергея Ковалева зачастую напоминают "инженерию драматургии". Оригинального в них мало. Берет, скажем, Сергей Ковалев сюжет латиноязычного театра 16 века о взаимоотношениях хитрого Черта и глуповатого Мужика, и получается спектакль "Уставший Дьявол", который, радовал когда-то в девяностых годах аудиторию Республиканского театра белорусской драматургии…

А тут — дело другое. В спектакле "Поцелуй ночи" Театр юного зрителя впервые заговорил на равных с детьми — взрослым языком о взрослых вещах… История начинается с того, что в одной белорусской больнице умирают дети… Трудно себе представить, что такой сюжет в эпоху сценической слащавой любви и повальной бесконфликтности вообще возможен в белорусском, тем более, детском театре. Но — что случилось, то случилось — летом прошлого года спектакль вышел в прокат.

Его сюжет вкратце: к детям приходит добрый немецкий клоун по имени Клаус, который вместе со своим забавным другом — Крысой Сантой — пытается хоть как-то скрасить их последние дни. Ведь речь идет о неизлечимом заболевании, от которого, на первый взгляд, спасенья нет. Главный герой этой истории —мальчик Рыгорка — тоже в опасности. Смерть, выведенная в этой сказке в качестве сурового перевозчика из этого мира в иной, уже забрала девочку Леру, первой заметившую вранье взрослых: дескать, пропадающих детей всего лишь переводят в другую палату…

В одну ночь смерть приходит и за Рыгоркой, но вмешивается Душа Матери, которую мальчик никогда не видел… Она украла из Волшебного Сада (читай — Рая) Серебряный Листок. Обладатель этого листка находится под волшебной защитой, но сама Душа Матери отныне проклята. И Рыгорка отправится в путешествие в таинственный и неведомый мир, чтобы спасти душу мамы, которую он никогда в жизни не видел, но помнит откуда-то из далекого детства ее голос. Выяснится, что Клаус — это страдающий изобретатель Машины, которая, как и все в нашем мире, изобреталась с благой целью, но привела к

катастрофе, так как создавала золото, отнимая у детей чистый воздух, порождая взамен болезни. Конечно же, мальчика и его друзей ждут захватывающие приключения, которые приведут к неординарному финалу этой пьесы.

Что ж! Не было ни гроша, а тут вдруг — алтын. В белорусском театре, который славится своей беспроблемностью, да еще на сцене детского театра, вдруг возник проблемный спектакль, который несет хорошо проработанную посылку: "Стоит ли наращивать прогресс, когда в мире скоро нечем будет дышать?". Безусловно не стоит. И эта постановка главного режиссера театра Натальи Башевой получилась, на самом деле, славной. Я бы сказал, что по своей грустной стилистике, сменяющейся россыпями неожиданных, странных и порой страшных чудес, она напоминает «Синюю птицу» Меттерлинка… Напоминает!

Дело № 2, дурное

Есть такая особенность у этого театра: часть бездарных артистов мнит себя режиссерами, другая часть — драматургами, третья — конечно же, актерами. Когда я пришел на работу в этот театр, мне вдруг показалось, что я очутился на некой неведомой планете, где живут эдакие бесконечно обиженные на другие театральные планеты режиссеры, актеры, драматурги, которых никто не знает и, в принципе, знать не хочет.

Но, как говорится, обиженность да юродивость — не порок, а приспособление для занятия извозом воды. Да только эти самые актеро-режиссеры ставят спектакли и художественное руководство театра в лице Натальи Башевой не в силах им противостоять в их самоотверженном порыве выплеснуть на сцену театра свою бездарность.

Взять, например, спектакль "Дурочка", который вышел осенью прошлого года. Произведение господина Лопе де Вега, "облагороженное" режиссурой Светланы Науменко. Спектакль, который мог бы поднять актуальную для сегодняшнего дня проблему: вынужденное сокрытие ума человека под личиной идиота в силу сложившихся обстоятельств…

Но, вместо этого, — на сцене всамделишные эпилептические приступы больного человека, разрушающие идею самого автора. Казалось бы, худсовет должен заблокировать спектакль, с тридцатой минуты которого уважаемый критик доктор наук Т.Д.Орлова просто ушла… Но в ответ на воззвания Натальи Башевой, не позорить театр, Бездарность, представленная в худсовете театра обширно, как инфаркт, спектакль приняла… Спектакль, в котором, похоже, даже сами актеры не понимают, что они делают на сцене.

Дело № 3. Новый год как форма суицида

Недавно руководством ТЮЗа для постановки новогодней сказки была приглашена Татьяна Пацай. Что такое новогодняя сказка объяснять не нужно Видит Бог — клондайк, который заключается в трех-четырех ежедневных показах премьерного спектакля. Дальше идет простая арифметика: 500 мест х 5.000 (стоимость билета) х 4 проката в сутки. Все это на, как минимум, 20 дней непрерывного, до рвоты, наслаждения "детским театральным искусством".

В среднем, автор спектакля — а у нас речь идет о "трех в одном": автор, он же режиссер, он же переводчик — получает 12 процентов прибыли. Первая догадка о том, почему так благожелательно враги Башевой приняли Пацай, родилась, когда я прочитал фразу "питух закукарекал" в тексте сценария ее инсценировки по сказке братьев Гримм "Госпожа Метелица".

— Странно, компьютер не подчеркнул ошибку, — пожала плечами Пацай.

Компьютер не подчеркнул еще сорок шесть пунктуационных и семнадцать орфографических ошибок в предложенном Пацай материале.

Шутки в сторону. Рыба, как известно, гниет с головы. И не каждый хороший режиссер может быть настолько хорошим руководителем, чтобы, простите за тавтологию, руководить большим детским театром, который по таинственным причинам гнил едва ли не с момента своего создания… Гнил из-за многочисленных интриг и разногласий, которые, в конечном счете, выливались на Юного Зрителя.

Сегодня в театре работает новый директор Павел Поляков, имеющий опыт многолетней организационной работы в Театре белорусской драматургии. Будем надеятся, что у него хватит сил сделать театр другим. А пока ТЮЗ ждет февральской премьеры режиссера Николая Пинигина, приглашенного из Питера для спасения ситуации. Это будет постановка по пьесе Пинигина "Мотылек" — комичные сцены из армейской жизни.

— Андрей Карелин

Без предыстории не обойтись. В мою бытность сотрудником литературного секретариата этого театра, Валентина Григорьевна славилась нестандартностью своих сценических полотен. На ее счету "Папа, папа, бедный папа…", а также "New-Чудаки", удивившие, как считают критики, самого Горького.

Однако, белорусский зритель не захотел принимать ни того, ни другого. Вообще, у зрителя отношение к этому театру достаточно странное. Как у атеиста к религии: вроде и Бог на иконе, вроде и бородатый, с регалиями, а идти к нему — партбилет от стыда покраснеет. Служба зрителя долго пыталась объяснить бабушкам и дедушкам из числа распространителей, что такое авангард, но те, увидев в руках администраторов билеты от "Ереньковы-продакшн", с ужасом разбегались. В общем, руководство поняло, что гораздо проще изменить Еренькову, чем зрительскую аудиторию. И понеслось. Первый блин режиссера-модерниста, окультуренного белорусской реальностью оказался в виде значка @, красовавшегося в написании названия спектакля по пьесе Рэя Куни "Пойм@нный сетью". Помню с какой горечью на меня посмотрели режиссерские глаза, когда вместо @ я умудрился в растяжке с надписью "Премьера сезона" написать обычное советское "а". "Что ж вы, Андрюша, это же самый цимус…" — с укором произнесла Еренькова…Растяжку пришлось переделать.

И вот теперь, когда завершилась работа над проектом, который длился с марта по ноябрь 2006 года, мы смогли испустить мученический вздох наслаждения на четвертом часу спектакля… Что принесло нам Укрощение режиссера Ереньковой? Мне — мысль о том, что давно пора дать ей свой театр, в котором она от души могла бы ставить и дальше свои чудаковатые спектакли, не оборачиваясь ни на чью кудлатую бороду.

— Чего ж не пригласили на сдачу? — заглянул я в те же полные горечи режиссерские глаза у входа в театр.

— Не было сдачи, — виновато звякнула режиссер чем-то стеклянным в пакете, на котором не хватало надписи "Для актеров". — Я никого не приглашала.

М-да. Когда работа не приносит удовольствия, за ним нужно идти в магазин напротив. Мюзикл "Укрощение строптивой" обнадежил первым же хорошим номером, прозвучавшим в виде преамбулы… Надежды таяли. Те самые мостики, которые когда-то позволяли не уснуть в предыдущей музыкальной работе театра "Анджело и другие", здесь были словно картонные, и этот картон горел тусклым огнем гаснущего зрительского любопытства. Катарина, занимающаяся карате, Петруччо в исполнении стареющего "полосатого кота" Сергея Чекереса, на втором часу спектакля уже никого не веселили, не умиляли…

И вдруг я понял главную проблему современного белорусского театра, который, конечно же, не сошелся клином на Русском, Купаловском или даже ТЮЗе. Мы, драматурги и режиссеры, становимся похожи друг на друга. Двадцатилетние на семидесятилетних. Семидесятилетние на двадцатилетних. Мы похожи друг на друга в том, что касается нашего отношения к современности, которая, словно строптивая Катарина, не дается нам, отбиваясь от нас приемами ереньковского каратэ. Мы больше не боимся стоять на месте и уже похоже забыли, что отсутствие прогресса — это и есть регресс. Что живое, как говорил великий Кант, это иное, то есть изменяющаяся величина, ищущая новые формы. Наши главрежи действительно ценят не искусство в себе, а себя в искусстве, иначе чем объяснить это беспомощное сидение в креслах, словно в ожидании того, как кто-то приговоривший мигнет палачу, чья рука давно на электрическом рубильнике, ведущем проводами к этому креслу.

А уж если и пытаются отдельные деятели белорусского театрального искусства нащупать новое веяние, то напоминает это веяние скорее испускание газов, как в случае с одним свободным театром, в который наши студенты, отсидев от звонка до звонка в академическом театре, сбегают, чтобы вслушаться в звучание слова из трех букв, которое само по себе кажется прорывом и вызовом слащавому слову "Любовь", звучащему с академических подмостков… В интерпретации Русского театра это стоит понимать, как: "Любовь — сладкая патока всех наших спектаклей, а новых здравых мыслей и идей вы от нас не дождетесь".

— Андрей Карелин

Кое-как проползли на два свободных места. На сцене на огромном сундуке сидел разочарованный тип в серых кальсонах и зачитывал куски из какой-то книги. Тогда еще не было понятно, что на протяжении спектакля этот человек мастерски перевоплотится в десяток каторжников — осипших и жалких — и все они будут разными. Набросит на голову пиджак и станет Софьей Золотой ручкой — сердцеедка-мошенница выйдет у него совершенной сгорбленной мышью в кандалах — кто скажет, что на Сахалине все было иначе? Сами обитатели называли остров "змрочным берегам".

Моноспектакль "Остров Сахалин" по произведению Чехова поставил режиссер Александр Нордштрем. Это история о писателе, который отправился на Сахалин в поисках вдохновения. Его дорожный сундук с выпуклой крышкой — символ изнурительного путешествия. Отмахав тысячу верст, писатель наблюдает людей, таких хмурых, что кажется, они день-деньской "вырабляют хмары". Сундук — это корабль и тряский тарантас, и стол в крестьянской корчме, и каюта первого класса парохода, что ходит по Амуру. Приехав на Сахалин, герой видит стадо баранов, полуголодных и заискивающих — это каторжники. Священник, маньяк, нары, вши, наказание плетками, смертная тоска, разбитые судьбы, заунывная "ты гори, догорай моя лучина" — спектакль что-то вроде ледяного душа.

В финале на край сцены с грохотом рухнула декорация, чудом не задев первые ряды. Всклокоченный герой разбросал по сцене фотокарточки заключенных. Мы вышли из театра. По дороге пытались вспомнить, кто из русских писателей не сокрушался о том, что наказание случается тяжелее самого преступления.

— Саша Романова