Спектакль был принят как бенефис Гоши Куценко. Закатывающий глаза от приема воображаемого кокаина, замаскированный под несуразной мохнатой папахой, метающийся между образами ковбоя-наркомана Котовского и братка-психоделиста Володина, Куценко вызывал истерический восторг благодарного зала. Собравшиеся фиксировали каждое движение звезды, не стеснясь ни вспышек собственных "мыльниц", ни звуков камер мобильных телефонов.

Действие проходило вокруг устрашающего вида кровати, свободно парящей на железных тросах над сценой. Эта конструкция превращалась то в провинциальную кофейню города Алтай-Виднянска, то в броневичок Чапаева, то в маятник Фуко. Но успеху постановки способствовала отнюдь не модернистская сценография.

Театральная интерпретация книги Пелевина лишилась не только дзен-буддистской притчи о японском приключении Сердюка и путешествия Петьки с бароном Фон Юнгерном в Валгалу. Режиссер основательно "подчистил" философию литературного оригинала и, если и оставил в живых основную идею Пелевина, то в искалеченном и жалком виде. О пустоте и отречении упоминалось вскользь и как-то нехотя — в зале такие отрезки отражались затишьем и недоуменными смешками — лишенное труднодоступных тем повествование приобрело подчеркнуто развлекательный характер.

Котовский, нюхающий из револьвера-трансформера кокаин и сценка псилоцибинового трипа братков шли на "ура!". Шутки Марии на гомосексуальные темы беспрепятственно достигали цели. С определенного момента зал пришел в стабильное состояние и ликовал независимо от того, что происходило на сцене. В финале Куценко все-таки бросил в зал тяжелую реплику: все вы здесь, мол, пустота и никто. Сказал, но быстро поправился и продолжил профанацию: "Милые мои! Хоть мы с вами и выясняли три часа, что все кругом пустота, но между собой-то знаем, что мы КТО-ТО!" После такого пассажа "антикиллеру" оставалось лишь принять подобающую позу и, улыбаясь, принимать овации просветленных поклонников.